НАБЕРЕЖНАЯ СКЬЯВОНИ В ВЕНЕЦИИ

Вдоль Рива-дельи-Скьявони

Riva degli Schiavoni, бывший естественный широкий берег, тянется от Дворца дожей до Арсенала и всегда заполнена туристами, пассажирами вапоретто и продавцами бус. Среди них тщетно просит слова конный памятник первому королю объединенной Италии, Виктору Эмануилу II. Несмотря на все это, здесь приятно гулять, особенно на закате.

Венеция построена славянами (La riva degli Schiavoni)

Название набережной означает "берег славян" или, что по-итальянски то же самое, "берег рабов". Это был центр работорговли, которая при христианстве расцвела пышным цветом. В VII веке в Италии хорошо шли англичане, в IX, когда Венеция включилась в бизнес, — славяне, которых перепродавали солдатами сарацинам или евнухами в гаремы (хотя продажу такого стратегического товара неверным запретили и папа, и император). На этом (пока в X веке славяне не обратились в христианство) Венеция делала свои первые деньги.
Сейчас Рива-дельи-Скьявони — череда отелей, часть из которых знамениты. Это прежде всего Danieli, чей вестибюль видел среди прочих Диккенса, Пруста, Вагнера и Жорж Санд с Альфредом де Мюссе (ветреная беллетристка изменила своему любовнику здесь же, с врачом, который пришел его лечить), и, следовательно, обязан увидеть и вас хотя бы на минуту. Отель занимает здание готического палаццо, но перестроен и отражает вкус конца XIX века, с бархатом, хрусталем, ананасами и рябчиками. Другой известный отель — Londra; здесь часто бывал Чайковский, постоянно меняя восторг от Венеции на омерзение и обратно. В декабре 1877 года он остановился на варианте "я безумно влюблен в эту грациозную девушку" (то есть Венецию).
После канала Rio dei Greci (с видом падающей кампанилы) стоит церковь Санта-Мария-делла-Визитацьоне, более известная как Ла Пьета (La Pieta, пн-вс 10.00-12.00, 16.00-18.00) и как концертный зал. Она была частью приюта для детей, брошенных родителями. Известностью приют обязан тому, что хормейстером здесь был Антонио Вивальди — в результате некоторые патриции выдавали своих детей за сирот, только бы они могли учиться здесь музыке. Несмотря на то что Вивальди был международной звездой, он преподавал в простой школе (на гастроли его отпускали неохотно). Здание XVIII века (Джорджо Массари) строилось как концертный зал под видом церкви (овальный вестибюль, защищающий от шумов города, хоры для певчих). Бело-золотой интерьер и даже купол Тьеполо менее хороши, чем местная акустика, но, к сожалению, музыканты высокого класса здесь почти не выступают.
Свернув сразу за церковью в переулок, вы попадете в бывший греческий квартал — место очень приятное. Если вас не задержат рестораны на Salizzada dei Greci (греческих, правда, нет), то налево по ней вы выйдете к греко-православной церкви Сан-Джорджо-деи-Гречи (San Giorgio dei Greci, пн-сб 9.30-13.30, 15.30-17.30, вс 9.00-13.00, служба обычно пн, сб-вс, иногда вт 9.30, 17.00 ). Церковь середины XVI века выиграла, когда Бальдассаре Лонгена в конце XVII построил весь ансамбль греческого землячества — Институт эллинистической культуры (палаццо Флангинис), и скуолу Сан-Николо-деи-Гречи, где сейчас размещается небольшой Музей икон (Museo dei Dipinti Sacri Bizantini Istituto Ellenico, Castello 3412, Ponte dei Greci
041 522 65 81 Vaporetto S.Zaccaria вт-сб 9.00-12.30, 14.00-16.30, вс 10.00-17.00 Вход — €4) (доски XIV XVIII веков с Крита, Кипра и из Венеции), а также барочную ограду.
У венецианцев были давние отношения с Грецией: многие владели там домами, а греки переселялись в Венецию; порой в городе жили тысячи греков, иные были сказочно богаты. Самые блистательные куртизанки тоже были гречанками. Но к православной религии в Венеции относились не слишком терпимо, и в результате Греческая церковь здесь подчинялась и патриарху, и папе. Теперь это уже не так — после реформ Наполеона она чисто Греко-православная. Иконы — в основном XVI века, критские. На службу стоит зайти: монахи-греки очень красиво поют. Время от времени здесь бывает служба по-русски, и есть русский батюшка.3853022

От греков обязательно надо отправиться к другим славянам, чье землячество владеет уникальной коллекцией картин одного из самых интригующих венецианских живописцев. Вернитесь назад по Salizzada dei Greci, по набережной пройдите квартал влево, и через мост будет зданиескуолы Сан-Джорджо-дельи-Скьявони(San Giorgio degli Schiavoni, вт-сб 9.30-12.30, 15.30-18.30, вс 10.00-12.30 Вход — €3 ), фонда взаимопомощи хорватских (в нынешней географии) моряков, которые в XV веке эмигрировали в Венецию. В начале XVI века скуола скопила денег на здание и на украшение его картинами известного, но не самого дорогого художника — Карпаччо. В Венеции сохранились два цикла картин Карпаччо: один в Академии, другой здесь (1502-1508), но только этот до сих пор живет в адекватной ему скромной, повседневной обстановке.
Цикл посвящен житиям покровителей Далмации — Георгия, Трифона и Иеронима. Смотреть этот мультфильм эпохи Возрождения надо начиная с левой стены, не пропуская самых странных и смешных подробностей. Святой Георгий освобождает принцессу селенитов от злого дракона (дракон — символ язычества, принцесса — церкви); в благодарность селениты соглашаются креститься. Действие происходит в Ливии, которую художник представляет себе смутно. Святой Трифон изгоняет дьявола (симпатичного и четвероногого) из дочери императора Гордиана. Святой Иероним ведет в монастырь раненого льва (из лапы которого извлек занозу и тем приручил, а больше никто с Иеронимом водиться не хотел: он был мужчина вздорный, по профессии переводчик). Похороны святого Иеронима (действие происходит в Вифлееме, изображенном как Венеция). Видение святого Августина: он пишет письмо Иерониму, вдруг видит свет и слышит голос святого — и понимает, что тот как раз только что отошел в мир иной.
Если вам понравился Карпаччо, стоит зайти в церковь Сан-Джованни-ин-Брагора (San Giovanni in Bragora, пн-сб 15.30-17.30) неподалеку (ближе к Рива-дельи-Скьявони), где есть чудесные полотна в близком духе. Снаружи церковь непримечательная, кирпичная (1475), в апсиде излучает свет "Крещение Христа" Чимы да Конельяно. Его же "Святые Елена и Константин" — в правом дальнем углу. Ни один путеводитель не укажет вам на картину безвестного Франческо Биссоло "Святые Андрей, Иероним и Мартин", но поскольку Мартина сопровождает белая лошадь шарообразной формы, осмотр полотна оправдывает себя. Церковь известна еще и тем, что здесь крестили Вивальди, причем второй раз; первая попытка состоялась сразу при рождении, поскольку казалось, что младенец не выживет.
Сан-Джованни стоит на со всех сторон закрытом кампо без единого ресторана, чье спокойное бытие буквально в двух шагах от Рива-дельи-Скьявони совершенно загадочно. Традиционное название кампо (Campo di Bragora) означает болото, а новое (Campo Bandiera e Moro) отсылает к погибшим в XIX веке героям борьбы за освобождение Италии. От кампо отходит тупик Calle della Morte (переулок Cмерти), где, по преданию, убивали тех узников тюрем Дворца дожей, кого не могли казнить официально. Мимо церкви, по Calle Crosera, переулками можно выйти к церквиСан-Мартино (San Martino, пн-сб 11.00-12.00, 17.00-18.30, вс 10.30-12.30 ), перестроенной Сансовино (1540-е). У нее перспективный потолок XVII века, и даже если она закрыта (днем), то интерьер виден через решетку.

Напротив церкви Сан-Мартино находится угол Арсенала (Arsenale). Прогулявшись вдоль его длинной стены, вы сможете оценить ее высоту и мощь; и без всякого Ле Корбюзье, который это сказал, вы найдете ее схожей с Кремлевской. Правда, у Арсенала, в отличие от Кремля, есть классические врата в стиле триумфальной арки. Военное ведомство оказалось в Венеции смелее гражданского: это самое первое произведение стиля ренессанс в городе (1460), где дожи еще строили себе готику. Ворота были начаты Антонио Гамбелло, в них использованы византийские капители XII века. В 1571 году был добавлен крылатый лев в честь битвы при Лепанто (на книге под его лапами пустая страница, поскольку обычное "Мир тебе" не годилось). Два лысых льва с правой стороны ворот, скорее всего, с греческого острова Делос и относятся к VI веку. Других в 1687-м привез адмирал Франческо Морозини, тоже из Греции. Тогда же были построены и морские врата с двумя башнями.
Поднявшись на мостик между этими башнями, вы сможете бросить взгляд на длинный бассейн самого первого арсенала, Старого (Arsenale Vecchio, XI-XIII века), где были построены 200 кораблей для IV Крестового похода, но это, к сожалению, все, что вам удастся увидеть. Правее, к востоку, лежит огромный бассейн Нового и Новейшего арсеналов (Arsenale Nuovo e Nuovissimo, с XV века), на границе которых Сансовино в 1560-е годы возвел огромные, классических форм белокаменные доки (Gaggiandre) для дожеского корабля Буцентавра. Тогда же Антонио да Понте построил 300-метровое здание Канатной фабрики (Tana — по названию реки Дон, откуда привозили пеньку). Но шанс увидеть их у вас есть только летом нечетного года, когда на этих территориях работает Биеннале современного искусства.
Сколько бы ни открылось вам, это будет тишина и гладь воды. В древности Арсенал поражал немыслимым производительным ритмом и дьявольским шумом (потрясенный Данте воспел его в одной из глав "Ада"). Арсенал для Венеции был все равно что газ для Горького — практическая основа благополучия города, символ современности. Зародился он в XII веке, когда государство объявило монополию на строительство судов; расширился в начале XIV, когда на кораблях стали использовать пушки (до этого все бои шли врукопашную). В эпоху Ренессанса здесь работало 16 тысяч человек — целый город по тогдашним меркам; труд был организован конвейерным методом. Готовые суда перед уходом в море проходили мимо череды окон, получая нужные припасы, последним из которых были так называемые biscotti — сухое печенье (когда в 1821 году на Крите был обнаружен склад с бискотти 1669 года, они оказались еще съедобными). С XVI века, однако, морская и торговая мощь Венеции стала слабеть, а XVII XVIII века в жизни Арсенала есть история сплошного воровства и саботажа. Шатко-валко судоверфь функционировала до 1917 года.
Если Арсенал заинтриговал вас, вы можете заглянуть в интересный (и не только для детей мужского пола) Военно-морской музей (см. cтр. 200). В противном случае отправляйтесь гулять (или сидеть в кафе) на широкой улице Гарибальди (Via Garibaldi), где жители Кастелло встречаются, влюбляются, женятся и покупают оливковое масло. Бронзовый вождь революции стоит на вершине заросшего кустами утеса, эскортируемый живыми черепахами; зайдя в тыл, вы обнаружите еще и солдата, одного из "тысячников" в красных рубашках (только такие Гарибальди нашел на складе в достаточном количестве). Напротив церковь Сан-Франческо-ди-Паола с картиной Джандоменико Тьеполо. Продуктовые лавки делают перспективной идею пикника на лужайке около церквиСан-Пьетро-ин-Кастелло (San Pietro in Castello, Сентябрь-июнь: пн-сб 10.00-17.00, вс 13.00-17.00; июль-август: пн-сб 10.00-17.00
Вход — €2, церковь входит в систему Chorus). Дойти до нее можно по Fondamenta Sant Anna (где обычно причалены живописные плавучие овощи-фрукты), а в конце лучше свернуть налево и прийти к храму через Calle Larga di Castello — тогда широкий, чуть горбатый деревянный мост покажется крепостным, и вы вдруг почувствуете, в какую даль забрели.

Этот остров, Оливоло, — одно из первых поселений в лагуне (V век); здесь, видимо, и был замок (castello). В VIII веке здесь поселился епископ всего этого района, бежавший с материка; вскоре Оливоло присоединился к конфедерации со столицей на Риальто-Сан-Марко, но епископа туда звать не спешили. ВXVI веке должность епископа Кастелло слилась с должностью патриарха всей лагуны и даже Падуи и Вероны, но резиденция его и главный собор города оставались в этой дыре — это была практически ссылка.
Бывшая резиденция патриарха справа от храма. Храм огромен и нехорош; это результат реализации старого проекта Палладио в 1620-е годы. Кампанила 1480-х годов (Кодусси), но в 1670 году ее купол заменили на восьмигранный барабан, и она теперь очень похожа на стиль "православие-самодержавие-народность", так что трудно отделаться от ощущения официоза, совершенно дикого в этой сельской обстановке. Не избавляет от него и интерьер с давящим куполом и серой живописью XVI-XVII веков. В правом крыле странный предмет под названием "Трон святого Петра" — мраморное кресло XIII века из Антиохии, для спинки которого использована мусульманская погребальная стела. Но не ради этого сюда надо приходить. А вот ради чего надо: лежа на траве (на единственном в Венеции кампо, которое осталось кампо, то есть полем), вы вдруг поймете, почему на других площадях пересекающиеся белые линии — это бывшие замощенные тропинки в траве. В последнюю неделю июня около церкви Сан-Пьетро проходит локальный праздник, когда кампо украшается бумажными фонариками, рекой льется вино, а пенсионеры танцуют.

Изображение адмирала Франческо Морозини на медали

На кампо Морозини находится палаццо Пизани, строительство которого длилось более ста лет. Двор принадлежал когда-то семье аристократов Пизани. Фасад дворца выполнен в византийском стиле и перегружен, подобно всем роскошным дворцам, декоративной лепкой, балюстрадами и т. п. Интерес представляют два красиво мощенных двора.

Внутренние помещения отвечают своему назначению – здесь размещен прекрасный концертный зал (а ранее был зал для танцев) с органом, который был установлен в 1898 г.

Когда-то дом семьи Пизани был музыкальным лицеем, а затем консерваторией. Сейчас в здании отличная библиотека и ценнейшая коллекция музыкальных инструментов.

Площадь Сан-Стефано, церковь Сан-Стефано

Неподалеку от кампо Морозини расположена площадь Сан-Стефано, в центральной части которой стоит памятник одному из виднейших деятелей итальянского Рисорджименто – литератору и патриоту Никколо Томмазео (1802–1874).

Название площади дала находящаяся здесь церковь Сан-Стефано, построенная в XIII в. и переделанная затем в XV в. Интерьер ее выполнен в венецианском готическом стиле: мраморные колонны с арками, орнамент на стенах.

Здесь можно увидеть три полотна Тинторетто: "Тайная вечеря", "Омовение ног", "Христос в Гефсиманском саду". В церкви Сан-Стефано находятся надгробные памятники ученым и политическим деятелям Венеции.

Рядом с церковью Сан-Стефано расположены две очень древние церкви, которые могли бы представлять большой интерес, если бы не были перестроены в XVIII в. в стиле барокко.

Одна из церквей – Сан-Моизе (по имени святого Моисея) построена в IX в., но посвящена она тогда была другому святому. В XII веке ее переделали. Окончательный вид церковь приняла благодаря стараниям архитектора Алессандро Треминьона, который так загрузил ее скульптурой, что в XIX в. с ее фасада пришлось снять несколько скульптур, так как здание грозило рухнуть. Этот фасад Сан-Моизе осмеян всеми архитектурными теоретиками. Особенно привлекают всех верблюды скульптора Генриха Мейринга. Он же изваял в интерьере гору Синай почти в натуральную величину. Внутри церкви Сан-Моизе привлекает внимание орган с росписями художников XVIII в. и украшающие стены картины, написанные мастерами XVII в.

Другая церковь – Санта-Мария дель Джильо (джильо – "лилия") – была возведена в IX в. В 1774 г. здесь рухнула колокольня, и церковь была перестроена. Фасад ее изобилует элементами декора, призванными прославлять морские подвиги и политические заслуги семьи Барбаро, на средства которой и было воздвигнуто новое здание церкви.

Riva degli Schiavoni

На рельефах среди изображений оружия и судов можно видеть скульптуры четырех наиболее прославленных членов семьи. А внизу здания представлены рельефные планы городов и крепостей: Падуи, Рима, Корору и др.

В центральной части сестьере ди Сан-Марко находится театр Вен Ла Фениче ("Феникс"). В 1790–1792 гг. его построили по заказу правительства Венецианской республики вместо сгоревшего в 1774 г. театра "Сан-Бенедетто" (отсюда и название театра "Вен Ла Фениче" – "Феникс"). Архитектор Дж. А. Сельва сумел вписать здание театра в тесное пространство, с трех сторон ограниченное каналами.

Театр, декор интерьера которого напоминал миланский "Ла Скала", был открыт в 1792 г. в присутствии дожа Франческо Морозини оперой Джованни Паизиелло "I giuochi d’Agrigento".

Театр быстро завоевал репутацию одного из наиболее престижных в Италии и даже во всей Европе. 6 февраля 1813 г. Джоаккино Россини (1792–1868) дебютировал на сцене "Ла Фениче" своей оперой "Танкред" – первой из трех, написанных им специально для этого театра (две другие "Сигизмондо" и "Семирамида"). Две из десяти опер Винченцо Беллини (1801–1835) также были специально написаны для этого театра – "Капулетти и Монтекки" и "Беатриче ди Тенда".

В 1842 г. в театре "Ла Фениче" появился Джузеппе Верди (1813–1901) со своей оперой "Навуходоносор" ("Набукко"). Через два года ему заказали первую из пяти написанных специально для этого театра оперу "Эрнани". Остальными стали "Аттила", "Риголетто", "Травиата", "Симон Бокканегра".

Сегодня театр "Ла Фениче" – один из символов Венеции, великолепный в акустическом и артистическом отношении оперный театр, третий по значимости в Италии после "Ла Скала" и неаполитанского "Сан-Карло". Кроме того, это главный концертный зал Венеции – единственный, где выступают мировые знаменитости.

В полном соответствии с именем здание "Феникса" (так переводится название театра на русский) полностью выгорало два раза: последний – в январе 1996 г., после чего на возрождение из пепла ушло 8 лет.

Фасад этого здания не представляет интереса, но зато всемирной известностью пользуется великолепный зрительный зал, вмещающий 3500 зрителей. Он был выполнен в XVIII в. и роскошно украшен лепкой, позолотой и живописью.

Сестьере ди Кастелло

Рива дельи Скьявони

К сестьере ди Сан-Марко примыкает богатый историческими и архитектурно-художественными памятниками сестьере ди Кастелло (кастелло означает "крепость"). Сюда ведет полуторакилометровая набережная Рива дельи Скьявони ("славянская") – свидетельство давних связей Венеции и России. Когда-то далматинские (славянские) мореходы швартовали здесь суда.

Рива дельи Скьявони

На Славянской набережной высятся большие дворцы, многие из которых сегодня превращены в дорогие отели. Среди находящихся на Рива дельи Скьявони отелей особенно славится отель Даниэли. Он находится в бывшем дворце семьи дожа Дандоло – красивом палаццо в венецианском готическом стиле. Отель известен тем, что здесь останавливались Чарльз Диккенс, Альфред де Мюссе вместе с Жорж Санд и др.

На набережной расположены пристани, откуда отплывают катера и теплоходы на Лидо, Джудекку, Кьюджу, где мы с вами еще побываем.

В сестьере ди Кастелло, как и на площади Сан-Марко, много красивых и интересных в архитектурно-художественном и историческом отношении церквей.

Церковь Сан-Дзаккария

Недалеко от Славянской набережной возвышается церковь Сан-Дзаккария, заложенная в IX в. по инициативе дожа Джустиниано Партечипацио (годы правления 827–829) и византийского императора Льва V Армянина (годы правления 813–820), который лично прислал для этого в Венецию деньги и мастеров.

Церковь посещалась знатными венецианскими вельможами и высокопоставленными людьми, так же как и расположенный рядом бенедиктинский монастырь. Последний в 1810 г. был закрыт и переделан в казарму. Этот монастырь издавна пользовался привилегиями в память о том, что монахи-бенедиктинцы пожертвовали часть принадлежащих им угодий под строительство собора Святого Марка.

Говорят, что и первую шапку дожа сделали монахи этого монастыря и подарили ее республике. Дожи регулярно, не реже одного раза в год, посещали монастырь и церковь Сан-Дзаккария в благодарность за эти услуги.

Древняя часть церкви сохранилась и находится под существующей ныне капеллой Сан-Таразио. Церковь была построена в XV в. и является образцом архитектуры венецианского Возрождения. Согласно его принципам фасад имеет четкое вертикальное и горизонтальное членение, окна и ниши завершаются аркадами. Внутри церковь разделена на три части рядами стройных колонн. К церкви справа примыкают две капеллы – Сан-Атаназио и Сан-Таразио.

Церковь и капеллы украшает множество произведений итальянских художников разного времени. Самая известная среди них – алтарная картина Джованни Беллини "Мадонна с младенцем, святыми и ангелами" – датируется 1500 г. В 1797 г. картина была вывезена во Францию Наполеоном и вернулась в Венецию только в 1816 г.

Главный алтарь церкви украшает табернаки – дарохранительница, выполненная в форме храма. Она была создана по модели скульптора Алессандро Витториа (1525–1608). Здесь же неподалеку – гробница самого Витториа, украшенная его скульптурами и портретом.

Интерес представляет и капелла Сан-Таразио, в которой сохранились фрески, созданные замечательным флорентийским художником Андреа дель Кастаньо (1423–1457). Росписи изображают святых, Бога Отца, евангелистов. На полу можно увидеть остатки мозаики IX–XII вв. Слева от церкви видны аркады монастырского двора Квостро, в котором расположены лавки.

Церковь Сан-Джорджо деи Гречи

Недалеко от Сан-Дзаккарии находится церковь Сан-Джорджо деи Гречи, построенная в XVI в. в ренессансном стиле. Церковь была возведена после того, как жившие в Венеции греки получили разрешение основать здесь свое братство – скуолу – и церковь для отправления православной службы. Интерьер церкви украшен произведениями, искусно выполненными греко-византийскими мастерами XIV–XVII вв. В сокровищнице хранятся ценные рукописи XIII–XV вв., собраны греко-византийские иконы.

В Вергилиевом кодексе на первой странице по соседству с пожелтевшей и сморщенной от старости обложкой, в самом низу, во главе эпитафий, которыми Петрарка прощался с близкими ему умершими, пять рядов букв безупречного рисунка гласят следующее: "Наш Джованни, рожденный на мое горе и муки, человек, который, пока жил, приносил мне тяжкие и неустанные огорчения, а умирая, доставил глубокое горе, изведав немного веселых дней в своей жизни, умер в лето господне 1361, в возрасте двадцати пяти лет, 10 июля или 9, в ночь с пятницы на субботу. Весть об этом пришла ко мне в Падую 14 того же месяца, под вечер. Он умер в Милане, во время повальной эпидемии чумы, только теперь посетившей этот город, который до сих пор такие несчастья обходили стороной".

Так простился Петрарка со своим сыном. Некоторые слова и выражения этой записи повторяются в его письмах к друзьям, написанных после получения грустной вести. Повторяются слова, но не повторяется имя. Говоря о нем, Петрарка употреблял выражения "наш мальчик", "наш юноша". Понятная стыдливость отца внебрачного сына вынуждала его к такой сдержанности. Он писал о нем часто и много не только близким друзьям, но и учителям, которым поочередно поручал его воспитание. Неудовлетворенный то окружением, то успехами в науке ("Книги боится, как змеи"), он забирал его у одного, чтобы передать другому, переводил из города в город и когда Джованни учился в школах, но также и тогда, когда тот уже дорос до церковного сана.

Не отец был тому виною, а сын. Он должен был бы наследовать его славу, состояние и книги, но вовсе не стремился к наукам, был равнодушен к славе, его интересовало только состояние, к которому он причислял и книги. Несколько раз в дом проникали воры, неуловимые и необнаруженные, Петрарка стал подозревать сына, а после одного из таких случаев просто выгнал его. Но у Джованни были заступники как при жизни, так и после смерти. Внешне он был очень похож на отца и унаследовал также его горячий, бурный темперамент, но, вместо того чтобы наследовать добродетели старого поэта, обнаружил неудержную склонность к повторению грехов его молодости.

Петрарке удалось бежать от чумы, вовремя перебравшись из Милана в Падую. Будучи каноником падуанским, он и прежде нередко наведывался сюда. Падуя, город Ливия, всегда привлекала его. Ему казалось, что здесь он будет ближе к любимому писателю, на могилу которого смотрел из монастыря бенедиктинцев, сочиняя письмо великой тени. На надгробном камне было высечено имя Ливия, где он назван не историком, а просто вольноотпущенником. Тогда эпитафиям большого значения не придавали, никто и не подумал уточнить надпись. В Падуе Петрарка считал себя гостем Ливия в той же мере, что и гостем сеньоров ди Каррара, с которыми его связывала старая дружба. В истории рода Каррара, как и у Висконти, было немало кровавых страниц. Одного из них, милого сердцу Петрарки Джакопо, убили его же родственники. Преемник его, Франческо Старый, ранний образчик князей эпохи Ренессанса, покровитель искусства и наук, мечтал о том, чтобы переманить Петрарку к себе и сделать гостем в своем доме. Дом его, состоявший из нескольких дворцов, окруженных парком, считался великолепнейшим во всей Италии. Залы были украшены фресками, в одном из них находилась галерея великих людей, и портрет Петрарки как бы замыкал шествие славы.

Получив известие, что поэт приезжает в Падую, князь отправился встречать его к городским воротам. Но встреча не состоялась, ибо Петрарка опаздывал, а тем временем разразился ливень. Князь вернулся во дворец, оставив у ворот своих придворных. Была уже поздняя ночь, когда Петрарку ввели в приготовленные для него апартаменты и внесли туда присланные князем подарки. Когда был подан ужин, явился сам князь и просидел до поздней ночи. На другой день Петрарка без обиняков принялся укорять князя за плохое состояние города: на улицах ухабы, мусор, в грязных лужах валяются свиньи. Раздражали его и варварские обычаи на похоронах, когда за гробом покойного шли специально нанятые плакальщицы, оглашавшие улицы душераздирающим плачем и криками. Князь давал любые обещания, лишь бы задержать поэта в Падуе.

Но Петрарка ничего еще не решил и вернулся даже на какое-то время в Милан, откуда чума уже ушла. Его приглашал к себе папа, звал император. От приглашения Авиньона он отказался, но к императору решил поехать. Война в Пьемонте вернула его с дороги, и Франческо Старый снова мог наслаждаться его обществом.

В Падуе Петрарка получил странное письмо. Боккаччо писал ему, что несколько дней тому назад его посетил некий монах из Сиены, будто бы по поручению недавно умершего in odore sanctitatus картезианца Пьетро Перрони. Час смерти близок, говорил посланец, и пора забыть о суете, оставить литературные труды, иначе ему не избежать вечных мук. Он советовал Боккаччо передать это и своему приятелю Петрарке. Боккаччо писал, что готов сжечь все рукописи, отречься от науки и остаток жизни полностью посвятить религии, а напоследок спрашивал, не купит ли Петрарка его библиотеку, если, конечно, сам не послушается данного свыше знака.

"Откуда тебе известно, — успокаивал Петрарка встревоженного друга, что это был голос с неба? Это мог быть обман, хоть и с добрыми намерениями, или экзальтация несдержанного разума. Я хотел бы его увидеть и познакомиться с ним. Хотел бы знать, сколько ему лет, как он выглядит, как держится. Я взглянул бы ему в глаза, в лицо и по голосу, по манере речи, по способу выражения им своих чувств заключил бы, заслуживает ли он доверия. Если он говорит, что наша жизнь коротка, а час смерти неизвестен, то об этом знают даже дети. Если советует оставить науку и поэзию, то в этом нет ничего, кроме давнего недоверия недоброжелательных к нашей культуре невежд и простаков. Надлежит думать о смерти, быть готовым к ней и делать все, чтобы обеспечить спасение души. Но для этого не нужно отказываться от умственного труда — опоры и утешения нашей старости. Может, это и правда, что простак превосходит образованного человека набожностью, однако набожность просвещенного человека стоит гораздо выше и более достославна… Если ты действительно решил избавиться от своих книг, мне приятно сознавать, что ты предпочел, чтоб приобрел их я, а не кто-нибудь другой. Ты верно говоришь, что я жаден до книг, и, если б я стал отрицать это, мои труды свидетельствовали бы против меня. Покупая новую книгу, я всегда считаю, что приобретаю принадлежащее мне. Что касается тебя, то я не хотел бы, чтобы библиотека такого человека, как ты, была разграблена и попала в равнодушные руки. Отдаленные физически, душою мы всегда вместе, и я так же страстно желаю, чтобы наши книжные собрания объединились после нашей смерти. Если бог выслушает мою просьбу, наша библиотека в целостности и сохранности обретет покой в каком-нибудь святом месте, где о нас всегда будут помнить. Так я решил, когда умер тот, в ком я надеялся иметь когда-нибудь преемника моих исследований. Что же касается стоимости того, что так любезно ты мне предлагаешь, то я не могу ее определить, не зная ни названий, ни количества, ни ценности книг. Пришли мне точный список в следующем письме. Так вот, если ты решишь исполнить мое давнее стремление и собственное обещание провести остаток нашей несчастной жизни вместе, тебя встретят у меня твои книги, перемешанные с моими, и ты поймешь, что не только ничего не потерял, но что-то еще и приобрел".

Боккаччо принял содержавшиеся в письме Петрарки слова утешения, но не принял помощи. Вероятно, избавившись от тревоги, навеянной угрозами монаха, он решил не расставаться с библиотекой. Вместо того чтобы искать приют в доме Петрарки, он поддался уговорам и уехал в Неаполь. Для Боккаччо город его юности обладал неотразимой прелестью, и он надеялся, что фортуна будет к нему благосклонна. Но его ждало разочарование. Ему предоставили маленькую комнатку в каком-то зловонном доме, кормили скверно, морочили голову туманными обещаниями, а по существу никто им не занимался. Боккаччо вернулся в свое убогое Чертальдо, прославившееся выращиванием лука, словно послушав совета девушки, за которой волочился, а она напутствовала своего одряхлевшего поклонника следующими словами: "Оставь, Джованни, женщин, ухаживай за луком".

Петрарка, снова спасаясь от чумы, которая на сей раз посетила Падую, перебрался в Венецию. Едва он ступил на ее мостовую, прозрачную и скользкую, точно из жемчужных раковин, едва вдохнул соленый воздух моря, ее лагун и каналов, едва почувствовал ласку вольного простора, окрыленного тысячью ветрил, как тут же поклялся, что никуда не двинется отсюда, потому что нигде не может быть места прекраснее. "Благороднейший город. Венеция — ныне единственный дом свободы, мира и справедливости, единственное убежище для честных людей, единственная пристань, к которой направляются потрепанные бурей плоты всех тех, кто стремится жить преуспевая и спасается от военных бедствий и тирании, — город, богатый золотом, но еще более богатый славою, великий своими запасами, но еще более великий своими добродетелями, стоящий на мраморе, но также и на более прочном фундаменте гражданского единения…"

Он был очарован собором святого Марка ("Прекраснее святыни нет во всем мире", — писал он Пьетро из Болоньи) и целыми часами просиживал в золотистом, красочном полумраке, а когда выходил на Пьяцетту и смотрел на Моло, ему казалось, что он стоит на носу гигантской галеры, которая вот-вот сорвет швартовы и двинется к неведомым островам. Ему снился наяву Кипр, который появлялся в его видениях из "Триумфов", а когда он возвращался к действительности, она также была сказкой: на улице кипел безумный карнавал.

Однако жить в этом городе богатства и роскоши, если ты не привез с собой мешок с золотом, было нелегко. Патрициям, которые приходили, чтобы отдать ему дань уважения и еще раз сказать, какой великой чести он их удостоил тем, что живет в их городе, и в голову не приходило, что такой знаменитый человек может не иметь денег. А поэту их очень не хватало, ибо из-за войны и неурядиц он не мог рассчитывать на регулярное поступление бенефиций. Деньги то пропадали в пути, то их вообще не высылали в ожидании более спокойных времен. Петрарка в обмен на дом и содержание решил отдать Венеции свою библиотеку.

Сенат тотчас же согласился: библиотека до конца жизни останется безраздельной собственностью Петрарки, а после смерти должна была войти в другие собрания и образовать, как он того хотел, большую публичную библиотеку, основанную по образцу античных. Для жилья Петрарка получил двухбашенный дворец на Рива-дельи-Скьявони. Из его окон были видны корабли со спущенными парусами, идущие к Риальто, и те корабли, паруса которых трепетали на ветру, направляясь в Египет, Сирию, Грецию, Константинополь. Петрарка ждал оттуда новых даров от Сигероса, который несколько лет тому назад прислал ему Гомера.

Рукопись эта была у него всегда под рукою, он открывал ее и закрывал, тяжело вздыхая. "Твой Гомер, — писал он Сигеросу, — у меня немой, или, вернее, я возле него глухой. Но один только вид его для меня радость, часто я беру его в руки, повторяя со вздохом: "О великий поэт, как жадно я бы тебя слушал!" Петрарка писал и самому Гомеру и на пальцах перечел ему тех людей в Италии, которые, возможно, знали греческий язык. На самом же деле никто из них не знал его лучше Петрарки, который собственными силами не мог как следует прочитать даже нескольких строк.

Но вот нашелся человек, словно ниспосланный самой судьбой, — Леон, или Леонтий Пилат. Родом из Калабрии, он выдавал себя за настоящего грека не то из Фессалии, не то из Фессалоники, впрочем, всегда говорил об этом по-разному, плел всевозможные небылицы о своих предках, которые будто происходили от богов и героев, и так чудесно описывал свою неизвестную отчизну, что можно было забыть обо всем на свете, если не задавать ему, как это делал Петрарка, вопросов, касавшихся географии и доводивших Леона до бешенства. Несдержанный в словах, он ругал своего хозяина, проклинал судьбу, которая забросила его на изъеденную червями, зловонную итальянскую землю. А сам выглядел дикарем — с черными растрепанными волосами, с кудлатой бородой, в которой застревали остатки пищи, нетерпимый в общении — magna bellua чудовищное животное, как его называл Петрарка. Петрарка держал его у себя в доме три месяца.

Леонтий ел, пил, спал и писал всякую чушь на своем убогом латинском языке. Но время от времени говорил по-гречески, ибо заметил, что у Петрарки и Боккаччо это вызывает немое восхищение, а иногда брал в руки том Гомера и пробовал его переводить. Петрарка снабдил его всем необходимым на дорогу и взял с него обещание, что он переведет весь том Гомера целиком. Боккаччо должен был присмотреть за ним во Флоренции. Он и на самом деле привел калабрийца в Студию, то есть во Флорентийский университет, и сам был его первым учеником.

Петрарка засыпал их письмами, беспокоясь, что работа не будет сделана надлежащим образом, не советовал переводить слово в слово, напоминая предостережение святого Иеронима, что в литературном переводе "даже самый красноречивый поэт становится заикой".

Riva degli Schiavoni, Венеция: отзывы

Он не тешил себя надеждой, что перевод Леонтия даст возможность действительно познакомиться с гением Гомера, "пусть по крайней мере сохранится аромат и вкус", выражал недовольство, что работа подвигается медленно, выходил из терпения и сердился. "Неужто я буду ждать так же долго, как ждала Пенелопа Одиссея?" сетовал он. Но в деньгах не отказывал. А что касается Боккаччо, тот героически выносил более чем обременительное общество калабрийца. Во Флоренции шутили, что его "замучает Леонтий Пилат". Наконец грек закончил перевод и тут же исчез — Боккаччо не верил своему двойному счастью.

Семь лет ждал Петрарка латинского Гомера и немедленно дал его переписывать лучшему из своих секретарей. Получилось два тома на прекрасном пергаменте, которые ныне можно увидеть в Париже. Все страницы "Илиады" пестрят замечаниями Петрарки, а "Одиссею", как видно, он до конца не проштудировал. Какие же героические усилия потребовались, чтобы в этом, весьма далеком от совершенства прозаическом переводе, в этой чаще ошибок и недоразумений услышать голос Гомера! Петрарка вооружается всеми своими знаниями, ищет союзников среди латинских авторов, у которых вылавливает любые, самые короткие цитаты из Гомера, призывает на помощь рассудок и поэтическую интуицию, которая действует безошибочно, подсказывая верные образы и сравнения; даже военные реалии он понимает лучше переводчика, превосходит его в знании мифологии, географии. Он изменяет, поправляет текст переводчика, ссорится с ним, и иногда нам кажется, что мы слышим, как Петрарка громко захлопывает книгу, отодвигает кресло и направляется к выходу, но у дверей останавливается и, крадучись, на цыпочках, возвращается к столу, бережно раскрывает книгу, надевает очки, и пергаментные страницы вновь шелестят под его пальцами.

Остановимся на минуту. Во всей Европе, за исключением византийской окраины на востоке, эта единственная пара глаз, измученная шестьюдесятью годами труда, читает Гомера. На юге Италии, в Калабрии, были, правда, базилианские монастыри, где монахи говорили и писали по-гречески, а в Отранто даже нотариусы знали этот язык и применяли его в своих документах, но в Гомера никто из них никогда не заглядывал, а быть может, даже не слыхал о нем. От имени всего латинского Запада один только этот старый человек с юношеской энергией отправился на поиски утраченного времени, чтобы найти и вернуть себе и своей отчизне потерянную несколько веков тому назад общность и родство культур Греции и Рима. Он жаждет, думает, предвидит, во многом предвосхищая весь Ренессанс, заря которого только еще занималась. Старый человек сидит на школьной скамье, как в седую старину Катон, но только более возвышенный, более патетичный и более волнующий, ибо он — один.

На Рива дельи Скьявони собирается толпа, слышны крики. Петрарка высовывается из окна и спрашивает, что произошло. Каждый кричит что-то свое, но у всех на языке слова о затонувшем корабле. Откуда он шел? Из Константинополя. Может, это тот, на котором должен был вернуться Леонтий и привезти ему новые рукописи — Платона, Гесиода, Еврипида? Да, тот самый. Леонтий не вернулся: он погиб во время бури на потерпевшем крушение корабле. Петрарка посылает своих людей на поиски книг на разбитом корабле. То, что удалось найти, он отослал во Флоренцию к Боккаччо.

В каждый из городов, которые Петрарке довелось посетить, он поначалу был смертельно влюблен, а потом покидал их с отвращением. Венеция его времени была такой же прекрасной и так же дразнила своей необыкновенной красотой, как и ныне. Петрарка был подобен человеку, который страстно влюбился в сирену, а через шесть лет почувствовал, что она ему вконец опротивела своей рыбьей чешуей и соленым запахом. Ему надоело все, что некогда приводило в восторг: и сверкающий трепет вод, и меняющиеся, точно шея голубки, краски вечеров, и нагруженные фруктами и овощами плоты, снующие по зеленому Канале Гранде, точно сон про золотой век. Он не мог больше выносить бульканья воды у дома, в котором жил, а на гондолу, привязанную у дверей, смотрел, как на злую собаку.

Петрарка мечтал о коне, а единственные кони, которые здесь были, скакали, позванивая зеленой бронзой, над фасадом Сан-Марко. Он мечтал о полях и садах, но после нескольких часов странствий по улочкам и мостам встречал лишь робкую улыбку цветущих олеандров либо веселый взгляд перголы, перевитой виноградом. Высокая суровая колокольня в Торчелло, на которую он смотрел ежедневно, напоминала ему тюремные башни Авиньона и Рима. "Нигде на свете я не чувствую себя хорошо и, где бы ни преклонил свое измученное тело, всюду нахожу лишь тернии и камни. Быть может, уже пора перенестись в иную жизнь — не знаю, моя ли это вина, что мне здесь плохо, или вина этих мест, людей или того и другого вместе". И Петрарка вернулся в Падую.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *